— И не для того, чтобы сделать своей.
Слова Клары повисли в жарком воздухе, как тонкая проволока.
Никто не шевельнулся.
Потом Мака посмотрел ей прямо в лицо.
— Тогда открой дом, — сказал он.
Клара не опустила винтовку.
— В дом войдёшь только ты. Без оружия. Остальные останутся во дворе.
По кольцу всадников прошёл тихий ропот.
Мака поднял руку, и шум сразу умер.
Он снял нож с пояса, бросил его в пыль и медленно развёл пустые ладони.
— Только я, — повторил он.
Клара отступила на шаг, не поворачиваясь к нему спиной.
Она вошла в хижину первой.
Старые доски под ногами скрипнули так громко, что ей на миг показалось: их услышит вся пустыня.
Мака остановился у люка в подпол и ничего не сказал.
Клара наклонилась, сдвинула ковёр и откинула крышку.
Из темноты пахнуло сырой землёй, луком и виски.
Снизу донёсся слабый шорох.
Мака спустился первым, тяжело, но бесшумно, словно и годы, и шрамы не имели над ним власти.
Клара спустилась следом, не убирая палец со спускового крючка.
Масляная лампа дрожала на ящике.
Её свет лёг на лицо раненого.
Юноша открыл глаза не сразу.
Сначала дрогнули ресницы. Потом взгляд нашёл старика.
И тогда в его лице что-то сорвалось.
Не страх.
Не боль.
Узнавание.
Он попытался подняться, но тело не послушалось.
С губ сорвался хриплый звук.
Одно слово. Короткое. Почти детское.
Мака рухнул перед ним на колени так быстро, что Клара невольно вздрогнула.
Суровое лицо вождя впервые дало трещину.
Он коснулся ладонью лба юноши и закрыл глаза.
Когда он заговорил, голос его стал ниже.
Тише.
Тяжелее.
— Мой сын.
Клара будто ударили в грудь.
Она перевела взгляд с одного на другого.
Теперь стало видно.
Та же линия скул. Тот же тёмный, сухой огонь в глазах.
Снаружи послышалось движение.
Всадники тоже поняли.
Мака сказал сыну несколько быстрых слов на своём языке.
Юноша ответил, запинаясь от жара и слабости.
Он говорил коротко, с паузами, будто каждое слово приходилось вытаскивать из крови.
Мака слушал, и лицо его снова становилось каменным.
Когда рассказ закончился, он поднялся.
И посмотрел на Клару уже иначе.
Не как на белую женщину с винтовкой.
Как на человека, оказавшегося внутри чужой беды.
— Он сказал, — медленно произнёс Мака, подбирая английские слова, — что люди Такера лгут.
Клара не ответила.
Она и без того знала: Такер слишком легко говорил о смерти.
Мака продолжил.
— У Драй-Крик были женщины. Один мальчик. Двое стариков. Они пришли менять шкуры на воду и муку.
Лицо юноши дрогнуло на подушке.
Он слушал, не сводя глаз с отца.
— Люди Такера решили, что легче взять всё, чем менять, — сказал Мака. — Когда один белый мужчина попробовал их остановить, Такер выстрелил в него.
Клара медленно вдохнула.
Пыль, пот и виски вдруг стали пахнуть ещё хуже.
— Второй увидел это, — продолжил Мака. — И тоже не успел уйти.
Он говорил без надрыва.
От этого каждое слово звучало страшнее.
— Мой сын убил двоих из людей Такера, когда те гнались за мальчиком. Со спины. Да.
Мака не отвёл взгляда.
— Но не первым пролил кровь.
Клара вспомнила, как Такер сказал это у ручья.
Ни одного прямого слова лжи.
Только всё важное он оставил за кадром.
Она почувствовала укол не удивления.
Усталости.
Слишком знакомой.
Мужчины вроде Такера редко врут целиком.
Они просто рассказывают ту часть правды, которая оставляет их чистыми.
Юноша шевельнулся и стиснул зубы.
Повязка на бедре уже темнела от крови.
Клара опустилась рядом без лишних слов.
— Если хочешь, чтобы он выжил, держи лампу ближе.
Мака молча взял лампу.
Свет упал на рану.
Клара развязала бинт осторожно, но быстро.
Стрела всё ещё сидела глубоко.
Кожа вокруг горела жаром.
— Ехать он не сможет, — сказала она. — Не сегодня. И, может быть, не завтра.
— Мы можем не успеть до завтра, — ответил Мака.
— Тогда молись, чтобы я оказалась упрямее смерти.
Он посмотрел на неё.
И впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
Они работали молча.
Клара промывала рану. Мака поддерживал сына за плечи, когда того выгибало от боли.
Ни один не жаловался.
Ни один не тратил слов впустую.
Когда всё закончилось, юноша лежал белый от жара и усталости.
Но дышал ровнее.
Клара вытерла руки о край юбки.
Только теперь заметила, как сильно дрожат пальцы.
Юноша повернул голову к ней.
Сухие губы едва шевельнулись.
— Нокоми, — прошептал он снова.
Клара нахмурилась.
Мака посмотрел на сына долго.
— Это имя его матери, — тихо сказал он. — Он звал её в жару, когда был ребёнком.
Клара не сразу поняла, почему эти слова ударили так больно.
Наверное, потому что он шептал это, пока она сидела у люка с винтовкой.
Пока не доверяла ему ни на грош.
Пока всё равно не дала ему умереть.
Снаружи резко заржал конь.
За ним послышался свист.
Один короткий. Два длинных.
Мака мгновенно выпрямился.
— Что это значит? — спросила Клара.
Он уже поднимался по лестнице.
— Люди. Много людей.
Во дворе поднялась тревога.
Не крик. Не паника.
Но тишина там стала другой.
Клара выбралась наверх следом.
У окна уже стоял один из воинов и смотрел на западный склон.
Там, над выжженной линией земли, поднималась новая пыль.
Шире прежней.
Грязнее.
Клара узнала этот ход ещё до того, как увидела всадников.
Такер любил возвращаться, когда думал, что победа уже созрела.
На этот раз он привёл почти два десятка человек.
Часть из города. Часть с дальних ферм.
Некоторые держались неровно в седле.
Но винтовки были у всех.
— Они скажут, что пришли спасать тебя, — спокойно сказал Мака.
Клара криво усмехнулась.
— Конечно. После того как сами грозили пристрелить человека у моих ног.
Мака смотрел не на неё.
На линию пыли.
— Если начнётся стрельба, дом не выдержит.
Клара оглянулась на люк.
Под её полом лежал его сын.
Под её крышей — вся та глупость, за которую потом платят женщины, когда мужчины заканчивают спорить о чести.
— Уводить его нельзя, — сказала она. — Он истечёт кровью ещё до оврага.
Мака кивнул.
Он уже принял это.
— Тогда держим двор.
Клара посмотрела на него в упор.
— Это мой двор.
Он склонил голову.
Совсем немного.
Но этого хватило.
Когда Такер подъехал на расстояние выстрела, он улыбался.
Улыбка была такой же, как вчера у ручья.
Только теперь в ней было больше уверенности.
Он увидел воинов вокруг дома и поднял голос.
— Клара! Отойди от них! Пока жива!
Она вышла на крыльцо, винтовка лежала на сгибе локтя.
— Я жива именно потому, что не слушаю тебя.
Некоторые мужчины за спиной Такера переглянулись.
Он не ожидал этого тона.
— Тебя взяли в заложницы, — крикнул он. — Мы вытащим тебя.
— Вчера ты хотел, чтобы я дала тебе добить раненого на моей земле.
Она говорила громко.
Для всех.
— Не притворяйся защитником.
Такер побледнел.
Совсем чуть-чуть.
Но она заметила.
— Он убил наших! — рявкнул кто-то справа.
— А кто убил двоих у Драй-Крик? — ответила Клара. — Тоже он? Или тот, кому было нужно потом удобно соврать?
Толпа качнулась.
Не назад.
Но и не вперёд.
Такер резко повернул голову к своим.
Это движение всё и выдало.
Один молодой парень на серой кобыле опустил глаза.
Клара узнала его.
Он был среди тех шестерых у ручья.
Самый молчаливый.
Такер увидел, куда она смотрит.
И понял, что времени у него больше нет.
— Хватит, — бросил он. — Или ты с нами, или вместе с ними.
Клара не шелохнулась.
Пыль перекатывалась по двору между двумя сторонами.
— Я с теми, кто не врёт мне в лицо, — сказала она.
Это была не громкая фраза.
Но она ударила точнее выстрела.
Молодой парень на серой кобыле сглотнул.
Потом вдруг выкрикнул, не глядя на Такера:
— Он сам застрелил Миллера! И Харди тоже! Они хотели остановить его!
На миг замолчали все.
Даже кони.
Такер выругался и выдернул револьвер.
Он выстрелил первым.
Пуля ударила в косяк рядом с плечом Клары, выбив щепки ей в щёку.
Она даже не пригнулась.
В следующий вдох ответила и сама.
Её выстрел сшиб Такера не из седла, а в плечо.
Но этого хватило.
Двор взорвался.
Кони рванулись. Винтовки загремели. Пыль поднялась стеной.
Клара отступила за бочку с дождевой водой, которой почти не осталось.
Слева пронёсся воин, стреляя с седла.
Справа кто-то из людей Такера уже катился по земле, держась за горло.
Мака не кричал.
Он двигался молча, быстро и страшно, как старая буря.
Один из фермеров прыгнул к крыльцу.
Клара уложила его ещё до того, как он поднял ногу на ступеньку.
Она стреляла редко.
И только наверняка.
Такер, прижимая окровавленное плечо, всё равно лез вперёд.
Он не собирался уходить без своего конца.
Или без её дома.
Один из его людей бросил факел.
Наверное, хотел выкурить воинов из хижины.
Промахнулся.
Но горящая тряпка зацепила боковую стену, сухую как бумага.
Пламя поползло сразу.
Клара выругалась и рванула к двери.
— Подпол! — крикнула она. — Огонь пойдёт вниз!
Мака уже понял то же самое.
Они ворвались внутрь почти одновременно.
Дым лёг под потолок за несколько секунд.
Люк был закрыт.
Из-под него доносился кашель.
Клара рванула крышку на себя.
Снизу ударил жаркий, затхлый воздух.
Юноша пытался подняться сам.
Глупо. Поздно. Упрямо.
— Даже не думай, — бросила Клара.
Она подхватила его под плечи.
Он был легче вчера.
Это пугало сильнее всего.
Мака взял сына с другой стороны.
В этот момент в дверях возник Такер.
Лицо у него было серое от боли и злости.
Револьвер дрожал в здоровой руке.
— Я знал, что ты выберешь не своих, — сказал он.
— Убирайся из моего дома, — ответила Клара.
— Твой дом сгорит вместе с тобой.
Он шагнул ближе.
Дым клубился между ними, и на секунду всё вокруг стало похожим на дурной сон.
Мака попытался развернуться, закрывая сына собой.
Но для выстрела это было слишком медленно.
Такер поднял револьвер.
Клара вспомнила ручей.
Его улыбку.
Его угрозу.
И свою собственную клятву.
Она вскинула винтовку почти в упор.
На этот раз не в плечо.
Выстрел отбросил Такера назад в дверной косяк.
Он ударился затылком о дерево и осел на пол, уже не пытаясь подняться.
В доме стало слышно только треск огня.
Мака посмотрел на тело, потом на Клару.
Ничего не сказал.
Ему не нужно было.
Они вытащили юношу во двор через заднюю дверь.
Снаружи стрельба уже захлёбывалась.
Без Такера люди быстро теряли храбрость.
Кто-то ещё пал в пыль. Кто-то бросил оружие. Остальные отступили, забирая раненых.
Молодой парень на серой кобыле сидел белый как мел и не знал, куда смотреть.
Ни к своим.
Ни к команчам.
Ни к Кларе.
Один из воинов хотел догнать бегущих.
Мака остановил его одним словом.
Сегодня крови было достаточно.
Огонь дожрал угол хижины и затих, когда на него обрушили последние ведра воды и мокрые одеяла.
Крыша выстояла.
Но стена почернела, как старая рана.
Юношу уложили в тени у колодезного камня.
Клара снова опустилась рядом, хотя руки уже почти не слушались.
Он был в сознании.
Слабом, рваном, но ясном.
Губы шевельнулись.
На этот раз по-английски.
— Ты стреляешь лучше, чем лечишь.
Клара фыркнула так неожиданно, что сама удивилась.
— А ты умираешь слишком медленно, чтобы шутить.
В его глазах мелькнуло что-то живое.
Почти мальчишеское.
Потом боль снова забрала лицо.
Мака подошёл ближе.
Долго смотрел на мёртвого Такера у порога.
Потом перевёл взгляд на Клару.
— Теперь город не простит тебе.
Она вытерла с щеки копоть и кровь.
— Город редко прощает женщин, которые не умирают вежливо.
Старик тихо выдохнул.
Похоже, это было самое близкое к смеху, на что он был способен.
К вечеру люди Такера исчезли за грядой холмов.
Команчи остались.
Но не как осада.
Как караул.
Двое стояли на севере. Ещё двое у оврага. Остальные молча поили лошадей и перевязывали раненых.
Один их воин не дожил до заката.
Его укрыли одеялом без слов.
Только тогда Клара поняла цену этого дня до конца.
Не только её дом почернел.
Не только Такер остался у двери.
Чужая кровь тоже вошла в её двор и останется в нём надолго.
Ночью жар у юноши снова поднялся.
Клара сидела рядом, меняла повязки и почти не замечала, что делает.
Мака не уходил далеко.
Иногда он приносил воду. Иногда просто стоял в темноте, как столб у могилы.
Перед рассветом сын открыл глаза и посмотрел на отца.
Потом на Клару.
— Я помню, — сказал он очень тихо. — Ручей. Ведро. Платок.
Клара кивнула.
Слова в горле почему-то застряли.
— Я думал, это она, — добавил он.
Ему не нужно было объяснять, кто.
Мака сделал это сам.
— Его мать умерла давно, — сказал он. — В жару дети всегда зовут того, кто когда-то держал их живыми.
Клара опустила глаза на свои руки.
Обычные руки.
С обветренной кожей, с ниткой ожога у большого пальца, с грязью под ногтями.
Никаких особых рук.
И всё же именно они удержали чужого сына между жизнью и землёй.
К полудню второго дня юноша уже мог сидеть.
К вечеру — стоять, опираясь на плечо отца.
Перед отъездом Мака подошёл к Кларе один.
В его ладони лежал её старый платок.
Чистый.
Стиранный.
Аккуратно сложенный.
В разорванный край была вплетена узкая полоска синего бисера.
Не украшение.
Знак.
— Мой сын вернёт долг, когда сможет, — сказал Мака. — Но это не торговля.
Клара взяла платок и сжала пальцами ткань.
— Я знаю.
Он кивнул на почерневшую стену дома.
— Если кто-то снова придёт на твою землю с такой ложью, пусть смотрит на этот знак.
Она не спросила, что именно он означает.
По лицу Маки было ясно: лучше никому не проверять это на себе.
Когда юношу посадили на коня, он едва удержался в седле.
Но перед тем как тронуться, обернулся.
— Моё имя Тахома, — сказал он.
Это было первое имя, которое она услышала от него.
Первое и единственное.
— Клара, — ответила она.
Он улыбнулся краем рта.
Будто знал это уже давно.
Отряд ушёл без барабанов и без пыли напоказ.
Просто растворился в свете, как будто степь забрала своих обратно.
К вечеру двор опустел.
Остались только обгоревшая стена, тело Такера, которое забрали свои, и круг глубоких следов от копыт.
Ночью Клара долго сидела на крыльце с винтовкой на коленях.
Не из страха.
По привычке.
Ветер был сухой.
Тишина — странно полной.
На рассвете она вышла к ручью.
Там, где вода вчера едва сочилась между камнями, кто-то ночью расчистил русло от завала.
Поток всё ещё был слабым.
Но уже не мёртвым.
Он шёл тонкой, упрямой нитью, блестя на солнце.
Клара стояла, не двигаясь, с чистым платком в руке.
На синем бисере задержалась капля.
Слишком прозрачная, чтобы понять сразу — вода это была или слеза.
Она так и не вытерла её.
