— За мою невестку! — Виктор Андреевич приподнял бокал и повернул голову в мою сторону. — За женщину, которая столько лет прекрасно устроилась за наш счёт!
За столами рассмеялись все пятьдесят пять гостей. Кто-то даже начал хлопать. Ведущий тут же подхватил в микрофон:
— Вот это тост, Виктор Андреевич! С огоньком!
Я сидела рядом с Максимом и не отрывала взгляда от белой скатерти. На ткани расползлось пятнышко соуса — узкое, неровное, будто поставленная не там запятая.
Четырнадцать лет я слышала эту мысль в разных вариантах. Иногда почти шёпотом, иногда громко, иногда будто бы в шутку. Но смысл никогда не менялся: ты тут никто, твоего голоса нет, ты всего лишь довесок к моему сыну.
А теперь это прозвучало при всех. На юбилее. Через микрофон.
Максим рядом снова провёл ладонью по шее. У него была такая привычка: стоило занервничать, он начинал тереть правой рукой место под затылком, словно пытался наклонить голову к плечу. Я ждала, что он вмешается. Хотя бы коротко. Хотя бы одно слово.
Он промолчал.
Я допила воду, аккуратно поставила стакан на стол и поднялась.
Потом пошла к ведущему — за микрофоном.
Но это уже была развязка. Начиналось всё совсем не так громко.
Мы с Максимом расписались в две тысячи двенадцатом. Мне тогда было двадцать девять, ему — тридцать один. Спустя год появился Кирилл. Я ушла в декрет, а Виктор Андреевич сделал сыну подарок — двухкомнатную квартиру на Металлургов.
Именно сыну. Не нам. Не семье. Максиму.
Он не забывал это подчёркивать при каждом удобном случае.
Дарственную оформил на Максима, ключи вручил при родственниках и довольно сказал:
— Береги, сын. Не каждый отец способен на такой подарок.
Я тогда улыбалась и искренне радовалась. Квартира была обычная: панельный дом, две комнаты, пятый этаж. В ванной — въевшаяся желтизна, на стенах — цветочные обои ещё из девяностых, батареи зимой гудели так, что Кирилл просыпался посреди ночи, чаще всего около трёх.
Но всё равно это было жильё. Своя квартира. Точнее, Максимова. Хотя я тогда рассуждала проще: мы ведь семья.
Первые три года я не работала. Кирилл был совсем маленький, потом я забеременела Полиной. В те годы Виктор Андреевич выражался мягче. Не говорил прямо «живёт за наш счёт», а бросал что-нибудь вроде: «Ну сидит дома, чего с неё спрашивать». При свекрови, Елене Сергеевне, он всё же себя сдерживал — она могла резко его одёрнуть. Но в две тысячи восемнадцатом Елена Сергеевна переехала к сестре во Львов, и Виктор словно освободился от тормозов.
В две тысячи пятнадцатом, когда Кириллу исполнилось два, я устроилась лаборанткой на молочный комбинат. Рабочий день — с восьми утра до пяти вечера. Кирилл ходил в садик, Полины тогда ещё не было. Платили мне одиннадцать тысяч гривен. Не бог весть какие деньги. Но это были мои деньги.
Виктор Андреевич узнал об этом примерно через неделю. Максим сам рассказал за ужином у отца.
— Лаборанткой? — переспросил свёкор и медленно провернул на мизинце тяжёлую золотую печатку с монограммой. — Ну и что изменилось? Дома сидела — теперь там сидит.
Я ничего не ответила. Максим привычно потёр шею.
С того ужина у Виктора Андреевича появилась новая любимая тема.
Впервые он сказал это прямо при мне на обычной семейной встрече — примерно через полгода после моего выхода на работу. Был март две тысячи шестнадцатого. Мы приехали к нему домой. Он жил один в просторной трёхкомнатной квартире на улице Грушевского: хрусталь за стеклянными дверцами шкафа, ковры на стенах, много свободного места и какая-то тяжёлая тишина в комнатах.
Максим в спальне чинил ему карниз, а я на кухне накрывала на стол.
Свёкор остановился в дверном проёме и некоторое время молча наблюдал, как я режу салат.
— Знаешь, Ирина, — наконец произнёс он, — ты сейчас режешь мой салат моим ножом на моей доске. А у себя дома режешь на доске, купленной мной, в квартире, которую тоже дал я.
Я опустила нож на стол.
— Виктор Андреевич, доску покупала я. В строительном гипермаркете. За сто шестьдесят гривен.
Он усмехнулся.
— Доску, значит. А квартиру?
— Квартиру вы подарили Максиму. Спасибо вам за это.
— Вот, — он развёл руками, будто только этого и ждал. — Уже хорошо. Хоть «спасибо» услышал.
В кухню вошёл Максим с отвёрткой.
— Пап, прекращай.
— А что я такого сказал? — Виктор Андреевич поднял ладони, изображая невиновность. — Всего лишь правду.
После этого он ушёл в комнату к телевизору. Его перстень негромко стукнул о дверной косяк — он почти всегда задевал им дерево, когда проходил мимо.
Я дорезала салат, поставила тарелку на стол и молча высидела весь ужин.
В машине Максим сказал:
— Не накручивай себя. Отец такой человек. Он же не со зла.
Я кивнула. На заднем сиденье спал Кирилл, и устраивать ссору при ребёнке мне не хотелось. Да и внутри тогда ещё звучал тот самый довод: квартиру ведь действительно дал. Может, он и правда имеет право иногда так шутить?
В то время я ещё пыталась себя в этом убедить.
Полина родилась в две тысячи восемнадцатом. Я снова ушла в декрет. Вернулась на работу через полтора года, уже в две тысячи девятнадцатом. К тому моменту на комбинате многое изменилось: производство расширили, меня перевели в отдел контроля качества. Зарплата стала выше — сначала около семнадцати тысяч гривен, потом девятнадцать. К две тысячи двадцать шестому я получала уже двадцать две тысячи.
В две тысячи девятнадцатом я решилась на ремонт. За семь лет квартира вымоталась окончательно. Трубы начали подтекать, в детской обои отходили пластами, а плитка в ванной треснула ровно посередине после того, как Кирилл неудачно запустил мяч.
Максим предложил:
— Попроси отца. Может, своих рабочих отправит. У него же фирма.
Я сразу представила, как Виктор Андреевич потом следующие десять лет будет напоминать, что не только квартиру дал, но ещё и ремонт нам сделал.
Поэтому ответила:
— Нет. Справимся сами.
Бригаду я нашла по объявлению. Три недели почти каждый вечер после работы заезжала в квартиру и проверяла, что успели сделать. Материалы заказывала в интернете: сравнивала цены, ловила акции, ждала скидок, пересчитывала каждую позицию.
В итоге ремонт обошёлся в триста двенадцать тысяч гривен. Всё ушло с моей карты. Переводы, чеки, накладные, квитанции — я сохранила абсолютно всё. Не потому, что заранее готовилась кому-то что-то доказывать. Просто привыкла: на моей работе без бумаг ни один процесс не считается завершённым.
Когда ремонт наконец закончился, Виктор Андреевич пришёл осмотреть обновлённую квартиру.
Он неспешно прошёлся по комнатам, ладонью провёл по стене, потом несколько раз открыл и закрыл дверь в ванную.
— Плитку всё-таки неровно вывели, — произнёс он наконец. — Я бы сделал иначе.
Ни одного слова о том, что весь ремонт держался на мне. Ни интереса, во сколько это обошлось. Ни простого «нормально получилось». Только одно — неровно.
Я тогда промолчала. Хотя именно в тот момент надо было ответить. Но рядом стоял Максим и привычно тёр шею, а я снова проглотила.
Настоящий надлом случился в две тысячи двадцать первом. Пять лет назад.
У Полины был день рождения. Ей исполнялось три. Я устроила небольшой домашний праздник: воздушные шарики, торт, три девочки из садика. Позвали Виктора Андреевича и Оксану — его дочь, мою золовку.
Оксана младше Максима на два года, сейчас ей сорок. Она работает у отца в фирме, в бухгалтерии. Замуж так и не вышла. Живёт почти рядом — через пару домов от Виктора Андреевича. Для неё любое его слово — истина в последней инстанции.
Они приехали вдвоём. Виктор Андреевич вручил Полине огромного плюшевого зайца почти в полметра ростом. Оксана принесла раскраску. Все сели за стол.
Сначала выпили за именинницу. А потом Виктор Андреевич повернулся к Максиму. При Оксане, при мне, при трёхлетних детях, которые, правда, уже успели убежать играть в комнату.
— Максимка, ты один всю семью на себе тянешь, — сказал он. — Жена у тебя на работе чай распивает, а ты с утра до ночи по объектам мотаешься.
Я медленно отодвинула от себя тарелку.
— Виктор Андреевич, я работаю уже одиннадцать лет. Полный рабочий день. Пять дней в неделю.
Он посмотрел на меня поверх очков, будто я сказала что-то смешное.
— И что? Лаборант — это, по-твоему, работа? Пробирки полоскать?
Оксана коротко фыркнула. Максим опустил глаза в тарелку.
— Я не мою пробирки, — сдержанно ответила я. — Я отвечаю за контроль качества продукции. Анализы, протоколы, журналы, отчётность. Каждый день по восемь часов.
— Восемь часов, — повторил свёкор с усмешкой. — А Максим по двенадцать часов на стройке торчит. В грязи, в холоде, под дождём.
— За это Максим получает зарплату, — сказала я. — Так же, как и я за свою работу.
Виктор Андреевич дважды постучал перстнем по столешнице. Сухо, резко.
— Зарплату. От меня. Это я ему плачу. А тебе кто платит? Завод? Да твой завод копейки даёт. А живёшь ты, между прочим, в моей квартире.
— В квартире Максима, — поправила я. — Которую вы подарили ему четырнадцать лет назад.
— Вот именно. Подарил. Я. А ты просто пришла на всё готовое.
У меня на языке уже вертелись слова про ремонт. Про триста двенадцать тысяч гривен. Про то, как я сама выбирала плитку в ванную, сама искала бригаду, сама после смены ездила проверять, что они сделали. А потом возвращалась домой, кормила двоих детей, купала их и укладывала спать.
Но Максим поднял голову и тихо произнёс:
— Хватит. Оба.
Оба. Словно виноваты были мы одинаково. Будто я тоже сказала что-то лишнее.
Виктор Андреевич допил чай и минут через двадцать собрался уходить. В прихожей он обнял Максима, похлопал его по плечу. В мою сторону даже не повернулся.
Оксана вышла следом за ним, но задержалась у двери. Я услышала, как на лестничной площадке она шепнула отцу:
— Вот видишь? Хамит тебе. Ещё и огрызается.
Я стояла в коридоре с тем самым плюшевым зайцем в руках. Полина уже успела бросить его под вешалку.
Вечером я сказала Максиму:
— Поговори с отцом. Так больше нельзя.
Максим лежал на диване и листал телефон.
— Ира, я поговорю. Но ты же сама понимаешь: он дал нам квартиру. Он дал мне работу. Что я должен ему сказать?
— Что я не живу у вас на шее.
— Он так не считает. Просто говорит всякое. Не бери в голову.
И я не взяла.
Пять лет «не брала». Каждый праздник звучало одно и то же, только в разных вариантах. На Новый год: «Максимка у нас кормилец». На Восьмое марта: «Ирина, ты когда уже готовить нормально научишься?» На день рождения Кирилла: «Мальчишке надо видеть, как мужик работает, а не как мать на заводе в пробирки смотрит». Три-четыре раза в год. Как минимум.
А я молчала. Потому что Максим просил не раздувать. Потому что дети любили деда: он приносил подарки, возил их на машине, называл Кирилла «бойцом», а Полину — «зайкой». И ещё потому, что квартира была оформлена на Максима. Дарственная. Если мы разведёмся, я уйду с пустыми руками. Я это прекрасно понимала. И это держало меня крепче любых уговоров.
Но после каждого такого семейного ужина я возвращалась домой и минут двадцать сидела в ванной. Просто сидела на бортике и смотрела на плитку, которую выбирала сама. В голове крутились цифры. Одиннадцать лет работы. Пятьсот сорок месячных смен. Тысячи протоколов и анализов. Триста двенадцать тысяч гривен, вложенных в ремонт. Семь тысяч двести гривен каждый месяц — кружки, секции, форма Кириллу на дзюдо, рисование для Полины. Всё из моей зарплаты.
И после этого — «живёт за наш счёт».
Юбилей Виктора Андреевича назначили на апрель две тысячи двадцать шестого. Ему исполнялось шестьдесят пять. Отмечать он захотел у себя дома. На пятьдесят пять человек.
— Столы поставим прямо в квартире, — сообщил он Максиму. — Оксана поможет. И Ирина пусть готовит.
Максим пересказал мне это вечером.
Я сразу представила картину: пятьдесят пять гостей, обычная трёхкомнатная квартира, готовка на такую толпу. Трое суток на кухне без остановки. Тазы салатов, кастрюли с горячим, горы тарелок, уборка до и после.
— Максим, это надо делать в ресторане, — сказала я. — Пятьдесят пять человек дома принять невозможно.
— Ира, отец хочет дома.
— Отец хочет, чтобы я три дня стояла у плиты. Бесплатно.
Максим тяжело выдохнул и снова потёр шею.
Я сама обзвонила пять ресторанов. В итоге нашла нормальный вариант: отдельный банкетный зал на шестьдесят мест, меню по три тысячи сорок гривен с человека. Всего выходило сто шестьдесят семь тысяч двести гривен. Плюс оформление и музыка — ещё двенадцать тысяч восемьсот. Итого ровно сто восемьдесят тысяч.
С этими расчётами я пришла к Виктору Андреевичу. Показала ему меню, фотографии зала, условия.
— Красиво, — сказал он, пролистав всё до конца. — Только дорого.
— Юбилей такого масштаба бывает раз в жизни.
— Шестьдесят пять, — напомнила я.
Виктор Андреевич поднял на меня глаза.
— Ну разумеется. Главное — самой у плиты не стоять. Чужими руками всё устроить — это у тебя отлично выходит.
Я промолчала. Спорить не стала. Просто внесла оплату. Мы с Максимом поделили расходы: восемьдесят тысяч гривен списались с моей карты, шестьдесят — с его. Виктор Андреевич добавил сорок тысяч. Ровно сорок. На собственный юбилей.
Квитанцию я сохранила. Перевод на восемьдесят тысяч гривен. Двадцатое марта, четырнадцать ноль семь. Получатель — ресторан «Берёзовая роща».
За три дня до праздника позвонила Оксана.
— Ирина, папа места себе не находит. Ты его этим рестораном очень задела.
— Чем именно?
— Он хотел, чтобы всё было по-домашнему. В кругу семьи. А ты сразу ресторан. Будто тебе просто не хочется возиться.
Я в этот момент стояла на кухне. Полина сидела за столом над тетрадью и задумчиво грызла кончик карандаша.
— Оксана, гостей пятьдесят пять человек. Я работаю пять дней в неделю. В какое время, по-твоему, мне готовить на такую толпу?
— Ну я бы помогла.
За четырнадцать лет Оксана не предложила мне помощи ни разу. Ни с готовкой, ни с детьми, ни с уборкой, вообще ни с чем.
— Ресторан уже оплачен, — спокойно ответила я. — Увидимся в субботу.
Я отключила звонок. Полина оторвалась от своих примеров и посмотрела на меня.
— Мам, а тётя Оксана почему сердится?
— Она не сердится, Поля. Просто волнуется за дедушку.
— А-а, — протянула дочь и снова склонилась над тетрадью.
Я убрала телефон в сторону. Внутри у меня было странно тихо и пусто — как в лаборатории после пяти вечера, когда все уже разошлись, а в помещении остаётся только ровный гул вытяжки.
Суббота. Двенадцатое апреля. Ресторан «Берёзовая роща».
Зал и правда оказался нарядным: большие окна до пола, за стеклом — берёзы, на столах белые скатерти, посуда расставлена ровными рядами. Я приехала за два часа до начала, чтобы проверить рассадку, меню и мелочи, которые обычно всплывают в последний момент. Администратор заглянула в список и спросила:
— Вы от Виктора Андреевича?
Я кивнула. Она поставила отметку.
К шести вечера гости начали подъезжать один за другим. Коллеги Виктора Андреевича по строительному бизнесу, соседи, давние знакомые — шумные мужчины в пиджаках, их жёны с укладками и ярким макияжем. Родственники тоже подтянулись: двоюродный брат из Полтавы, тётя из Черкасс. Оксана появилась в синем платье и с серьгами-каплями. Максим был в новом костюме. Рубашку к нему подбирала я, но он, конечно, этого даже не заметил.
Сам Виктор Андреевич приехал последним. Белоснежная рубашка, чёрный пиджак, на мизинце поблёскивал перстень. Стоило ему войти, как весь зал зааплодировал.
Именинник.
Гости расселись. Тосты пошли по очереди. Сначала говорил брат. Потом Оксана. Затем старый приятель, который вспоминал, как в девяностые они начинали дело почти с нуля — с пары лопат, случайных заказов и старенького грузовичка.
Я сидела между Максимом и незнакомой женщиной — женой одного из коллег Виктора Андреевича. Она назвалась Дарьей и почти сразу поинтересовалась:
— А вы кем юбиляру приходитесь?
— Невестка, — ответила я.
Дарья понимающе кивнула.
— Повезло вам со свёкром. Говорят, человек он щедрый.
Я улыбнулась и под столом крепко сжала салфетку.
К девяти вечера гости уже заметно расслабились. Ведущий передал микрофон Виктору Андреевичу — для ответного слова. В зале стало тише.
Виктор Андреевич поднялся. Расправил плечи. Он всегда был крупным мужчиной: выше большинства присутствующих почти на голову, широкий, тяжёлый, уверенный. И голос у него был такой же — густой, властный. Такой голос обычно не перебивают.
— Спасибо всем, — начал он. — Спасибо, что приехали. Шестьдесят пять — возраст серьёзный. Это уже не просто дата. Это итог.
Гости согласно закивали.
— Я построил дом. Поднял бизнес. Вырастил двоих детей. Максим у меня прораб, правая рука. Оксана — в бухгалтерии, всё держит под контролем. Сыну я дал квартиру. Дал работу. Семью обеспечил.
Он сделал паузу и повернулся в мою сторону. Перстень тихо звякнул о бокал.
— И отдельный тост я хочу поднять за мою невестку Ирину. За женщину, которая живёт за наш счёт.
Сначала зал будто выдохнул и замер. Потом кто-то нервно хмыкнул. С дальнего конца стола донеслось:
— Ну батя выдал!
Дарья рядом со мной отвернулась, словно резко заинтересовалась салатом.
Виктор Андреевич рассмеялся широко, громко, от души. Только это была не шутка. Он действительно так думал. Искренне верил, что сказал смешно, метко и справедливо. И что все вокруг обязаны его поддержать.
Пятьдесят пять человек подняли бокалы. Одни — потому что неловко портить юбилей. Другие — просто за компанию. А некоторые, я видела по лицам, соглашались с ним полностью.
Максим рядом сжал вилку так, что побелели пальцы. Но на меня не посмотрел. И не произнёс ни слова.
Я дождалась, пока все выпьют. Дождалась, пока ведущий потянется обратно за микрофоном. Потом поднялась.
— Можно? — обратилась я к нему. — Буквально минуту.
Ведущий вопросительно глянул на Виктора Андреевича. Тот махнул рукой:
— Давай, невестка. Говори тост.
Я взяла микрофон. Он был тёплым от чужих ладоней.
На меня смотрели пятьдесят пять лиц. Среди них была и моя коллега Мария с мужем. Она одна в этом зале точно знала, сколько я зарабатываю и за что в нашей семье плачу. Мария встретилась со мной взглядом и едва заметно кивнула.
Я вдохнула. Руки у меня не дрожали.
— Виктор Андреевич, — начала я ровно, — спасибо вам за тост. Он был честный. Вы действительно считаете, что я живу на ваши деньги. Я слышу это уже четырнадцать лет. И сегодня, наконец, хочу ответить. При всех. Потому что вы тоже сказали это при всех.
Зал застыл. Оксана приоткрыла рот.
— Вы подарили Максиму квартиру. Это правда. Двухкомнатную, пятый этаж, панельный дом. Спасибо. Это был щедрый поступок. Но ремонт в этой квартире — полы, стены, ванная, кухня — оплачивала я. Триста двенадцать тысяч гривен. Из своей зарплаты. И все чеки у меня сохранены.
Кто-то за столом тихо кашлянул. Виктор Андреевич уже не улыбался.
— Я одиннадцать лет хожу на работу, — сказала я уже ровнее. — Пять дней в неделю, с восьми утра до пяти вечера. Молочный комбинат, лаборатория, контроль качества. И нет, я не «колбочки споласкиваю», как вы любите шутить. Я отвечаю за продукцию, которую потом покупают люди. Анализы, протоколы, нормы, допуски. Это не развлечение и не подработка. Это моя профессия. И за неё мне платят.
Тишина в зале стала почти осязаемой. Я заметила, как Дарья медленно повернулась в мою сторону. На этот раз она уже не делала вид, что ей всё равно.
— Кружки и секции Кирилла — дзюдо, математика — оплачиваю я. Рисование Полины — тоже я. Семь тысяч двести гривен каждый месяц. Еда — пополам с Максимом. Детская одежда — на мне. Поэтому мой вклад в эту семью ничуть не меньше, чем вклад любого человека, сидящего сейчас за этим столом.
Виктор Андреевич опустился на стул. Не сел — именно осел, тяжело, будто силы вдруг ушли из ног.
— И ещё одно, — добавила я. — Этот вечер. Ваш юбилей. Банкет обошёлся в сто восемьдесят тысяч гривен. Вы дали сорок. Максим внёс шестьдесят. Остальные восемьдесят тысяч перевела я. Двадцатого марта, в четырнадцать ноль семь, ресторан «Берёзовая роща». Если захотите — можете проверить.
Я подошла к столику ведущего и положила микрофон на край.
— За щедрого свёкра, — произнесла я и подняла бокал.
После этого в зале наступила такая пауза, что я невольно начала отсчитывать секунды. Сорок. Ровно сорок секунд никто не сказал ни слова. Считать я умела — профессия приучила.
Потом где-то в дальнем углу кто-то тихо выдохнул:
— Вот это да…
А Дарья, сидевшая рядом, осторожно коснулась моей руки и почти беззвучно сказала:
— Мощно.
Виктор Андреевич сидел, не поднимая глаз от тарелки. Его массивный перстень лежал на скатерти рядом с вилкой: он снял его, пока я говорила. Впервые за все годы я увидела его руку без этого кольца. Без него пальцы казались тонкими, усталыми и гораздо более старыми.
Максим побледнел так, будто из него разом ушла вся кровь. Он не смотрел ни на отца, ни на меня. Только тер шею обеими ладонями, словно пытался выкрутить себе голову и исчезнуть.
Оксана резко поднялась и вышла из зала. Через несколько секунд донёсся глухой удар двери.
Ведущий неловко кашлянул в микрофон:
— Ну что ж… продолжаем наш вечер! Сейчас конкурс для юбиляра!
Он старательно пытался склеить праздник обратно, но трещина уже шла через весь стол.
Минут через пятнадцать я вышла в фойе. У гардероба меня догнала Мария.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально.
— Давно пора было.
— Знаю.
Я стояла у большого стекла и смотрела на парковку. За окном был апрельский вечер: фонари отражались в лужах после дневного дождя, машины блестели мокрыми крышами. Внутри меня было тихо. Не пусто, нет. Именно тихо. Будто механизм, который много лет гудел без остановки, наконец выключили из розетки.
Это не было счастьем. И даже облегчением — не совсем. Просто тишина.
Максим вышел минут через десять. Встал рядом, засунув руки в карманы.
— Ну что, довольна? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Но и не жалею.
Он долго молчал.
— Он плакал, — сказал наконец Максим. — Отец. В туалете. Оксана с ним.
В груди у меня неприятно сжалось. Не от жалости — от тяжести. Потому что я понимала: эти слёзы были не про раскаяние. Он плакал не потому, что осознал, как поступал со мной. Он плакал, потому что его поставили в неловкое положение перед людьми. А то, что он сам унижал меня на каждом семейном празднике четырнадцать лет подряд, до него так и не дошло.
— Домой поедем? — спросил Максим.
— Поедем.
Мы ушли, ни с кем не прощаясь. Дети ночевали у моей мамы. Дома Максим снял пиджак, рухнул на диван и уставился в телефон. Я пошла в душ, потом легла в кровать.
Потолок над головой был ровный, белый. Краску для него я выбирала сама три года назад — во время того самого ремонта, за который тоже платила я.
Я лежала с открытыми глазами и не спала. Но впервые за много лет мне не пришлось считать про себя, чтобы успокоиться. Считать больше было нечего. Все цифры я уже назвала вслух.
Прошло три недели.
Виктор Андреевич не позвонил ни разу. Максим по воскресеньям ездит к нему один. Возвращается молчаливый, ужинает почти без слов и ложится на диван.
На третий день после юбилея Оксана прислала сообщение: «Ты унизила папу перед его друзьями. На его собственном празднике. В семье так не поступают».
Я прочитала и не ответила. Потому что именно эту фразу — «в семье так не поступают» — я повторяла про себя все эти годы. Только смысл у неё был совсем другой.
Мария с работы написала: «Мой муж до сих пор вспоминает. Говорит, так спокойно и точно ещё никто никому не отвечал. Уважение».
Коллега Максима, Дмитрий, передал через него:
— Жена у тебя молодец. Отец твой давно перегибал.
А вчера неожиданно позвонила свекровь из Львова. Елена Сергеевна. Я вообще не думала, что она станет вмешиваться.
— Ирина, — сказала она тихо. — Оксана мне всё рассказала. Я не собираюсь тебя ругать. Но ты же понимаешь: он уже пожилой человек. Ему шестьдесят пять. Он всю жизнь всё строил своими руками. Ему больно.
— Мне тоже было больно, Елена Сергеевна. Четырнадцать лет.
На другом конце повисла пауза.
— Я знаю, — произнесла она наконец. — Поэтому я когда-то и уехала.
И отключилась.
Вчера Максим спросил:
— На майские к отцу поедешь?
— Нет, — сказала я. — Если он хочет поговорить, пусть сам позвонит. Но извиняться он должен не только передо мной. При тех же людях пусть скажет, что был неправ.
Максим посмотрел на меня так, словно я предложила ему прыгнуть с крыши.
— Он этого не сделает, — сказал он. — Ты же понимаешь.
— Понимаю.
Полина спрашивает, почему мы больше не ездим к дедушке. Кирилл молчит. Ему тринадцать, он уже многое видит и сам делает выводы. На прошлой неделе он вдруг сказал:
— Мам, дед у нас упрямый. Но ты тоже.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, а он улыбнулся. И я промолчала.
Я продолжаю ходить на работу. Проверяю протоколы. Оплачиваю детские занятия. Живу в квартире, которую мне не дарили, но которую я сама довела до нормального состояния.
Виктор Андреевич молчит. Половина его гостей считает меня грубиянкой. Другая половина уверена, что он получил то, что заслужил.
Все они слышали, как он меня оскорбил. И все они слышали, как я ответила.
Теперь одни звонят ему, другие — мне.
Так кто из нас перешёл черту?
