– Мачеха тебя не любит, она только притворяется, – говорила Марусе баба Люба. – Ты её не слушай, она уши тебе заговаривает, чтобы потом побольнее ударить!
Про то, что мачехи плохие, Маруся знала из фильмов и сказок, поэтому бабушке верила. Да и как не верить – бабушка очень Марусю любила и даже ссорилась с отцом Маруси из-за того, что хотела её к себе забрать.
– Вы еще себе детей родите, а у меня больше никого в этом мире нет!
Бабушка плакала, Маруся тоже плакала, а папа кричал:
– Это моя дочь, а не ваша! Я Галю, может, еще больше вашего любил! Не отдам я никому Марусю, и Аня её любит. Помните, Маруся уже мамой стала Аню называть, а вы запретили? Зачем, спрашивается, лишать единственную внучку возможности расти в полной семье? Эгоистка вы, Любовь Петровна!
Рождение брата стало для Маруси ударом, которого она, несмотря на все бабушкины предупреждения, не ждала. Она видела, как папа бережно держит на руках крикливого младенца, как улыбается мальчику Аня, хотя он даже взгляд на ней не может сфокусировать, и в груди у девочки что-то оборвалось. В квартире поселились новые запахи — грудного молока и детской присыпки, и Марусю от этих запахов тошнило.
– Я же говорила, – шептала баба Люба, приехавшая «помочь» с новорожденным. – Видишь? Теперь у них свой ребёночек, родной. Еще и мальчик, наследник, а ты теперь – отрезанный ломоть.
Маруся молчала, глядя в одну точку. Ей хотелось зажать уши, но бабушкины слова просачивались в самую глубину её маленького сердечка, причиняя одновременно боль и радость оттого, что бабушка всегда была права и любит бабушка Марусю, а не этого страшненького мальчика с беззубым ртом.
– Мачехе теперь не до тебя будет, – продолжала бабушка. – Это сейчас она перед отцом твоим выделывается, а чуть что – ты у неё на побегушках будешь. «Маруся, подай», «Маруся, принеси», «Маруся, поиграй с братиком, пока я отдохну». А сама будет его целовать и жалеть, а на тебя – только покрикивать.
Маруся и правда стала замечать, что Аня теперь реже поправляет ей шапку и не всегда спрашивает, как дела в школе, а всё больше возится со своим Лёвушкой. Ещё и просит вечно то подгузник подать, то полотенце подержать, то не шуметь, а то, видите ли, Лёвушка спит!
Однажды вечером Маруся пошла на кухню за яблоком и увидела, проходя мимо ванной, как Аня, склонившись над детской ванночкой, купает маленького Лёву. Он смешно дрыгал ножками и пускал пузыри, а Аня улыбалась ему такой нежной, теплой улыбкой, какой, как казалось Марусе, на неё никогда не смотрела.
– Аня, а можно я гулять пойду? – спросила Маруся, с вызовом глядя на неё.
– Конечно, только недолго, на улице уже темнеет. И надень куртку потеплее, – не оборачиваясь, ответила мачеха, пытаясь ухватить скользкого младенца.
– Это не тебе решать! – вдруг резко выкрикнула Маруся. – Ты мне не мать!
Аня замерла. Вода стекала с её рук прямо на пол. Она медленно повернулась, и в её глазах Маруся увидела растерянность и обиду, так что стало немного стыдно. Но бабушкин голос в голове тут же перекрыл это чувство: «Она притворяется!».
– Маруся, что случилось? – тихо спросила Аня.
– Ничего! – огрызнулась девочка. – Просто не делай вид, что тебе есть до меня дело! У тебя теперь свой ребёночек есть, вот его и воспитывай! А ко мне не лезь!
В коридор вышел папа, привлеченный шумом.
– Что здесь происходит? – грозно спросил он.
– Она ко мне прикапывается, гулять не отпускает, – выпалила Маруся. – Хочет, чтобы я ей по дому помогала, пока она с Лёвушкой своим возится.
– Аня, это правда? – отец перевел взгляд на жену.
Аня прижимала к себе Лёву и смотрела на мужа с такой горечью, что Маруся вдруг поняла: сейчас взрослые начнут выяснять отношения из-за неё, и от этого почему-то стало гадко. Но останавливаться она не умела.
***
На следующий день бабушка, конечно же, всё узнала. Маруся пришла к ней сама, ища поддержки и одобрения.
– Так и надо! Показывай им свои зубки, иначе съедят тебя с потрохами. А мачехе твоей только дай волю, она тебя быстро в прислугу превратит. Ты, главное, отца держись. Плачь ему, говори, что тебе дома плохо, что мачеха тебя обижает. Пусть он выбирает: либо ты, либо она. Иди сюда! – сказала бабушка, похлопав по кровати рядом с собой. – Хочу тебе кое-что показать.
Маруся села рядом. Бабушка раскрыла альбом на странице с выцветшими снимками. На одном стояла молодая женщина с круглым лицом и огромными улыбающимися глазами.
– Это твоя мама, – прошептала баба Люба.
– Она похожа на меня, – тихо сказала Маруся.
– Похожа. Очень похожа. Вот здесь ей было семнадцать. Видишь, как она светится? Я помню этот день. Она только что сказала мне, что ходила в театр с мальчиком – первый раз в жизни. И я её отругала, представляешь? Как посмела, мол, у неё уроки, некогда ей мальчиков. – Бабушка вздохнула. – А она всё равно пошла.
Маруся вся обратилась в слух: бабушка редко говорила про маму, а когда говорила, обычно плакала.
– А это, – баба Люба перелистнула страницу, – это она уже с твоим папой. Видишь, как они смотрят друг на друга? Я была против сначала – молодые совсем, без образования… Но она всё равно вышла за него замуж. И, знаешь, я была не права. Витя её любил так… – голос бабушки дрожал. – Может быть, в этом вся беда.
– В чём беда? – не поняла Маруся.
Бабушка закрыла глаза.
– Когда ты кого-то так сильно любишь, когда этот человек – весь твой мир, – сказала она медленно, словно выдавливая слова из себя, – то потерять его… это как содрать с тебя кожу. Витя потом мне сказал, что не знает, как жить дальше. А я подумала – это же мой ребёнок, моя Галя. Как я буду жить?
Маруся замерла. Она никогда не слышала, чтобы бабушка говорила о боли. Бабушка всегда была сильная, уверенная, она знала, как правильно, как неправильно. Ей захотелось утешить её, пожалеть. И она знала, что порадует бабушку – если Маруся будет жить вместе с ней.
***
Прошло несколько дней. Маруся демонстративно не подходила к Лёве, грубила Ане и игнорировала её просьбы.
В тот вечер Аня занималась домашними делами – стирка, уборка, ужин. Лёва был капризным весь день, почти совсем не спал и висел у неё на руках, поэтому, как только удалось его уложить, она взялась за все дела разом. Маруся же никак не могла справиться с домашней работой.
– Аня, помоги мне математику сделать!
– Сейчас не время, Маруся. Ужин готовить нужно, а я ещё бельё не развесила…
– Ну у меня не получается! – перебила Маруся. – Ты же обещала, что будешь мне помогать!
– Маруся, я просила тебя помочь мне с бельём полчаса назад. Ты отказалась. Поэтому мне самой придётся его развешивать, придётся подождать.
– Это не моё бельё, а Лёвино, почему я должна его развешивать?
– Потому что он твой брат. И потому что мы – семья, мы все живём в этом доме и…
– Я не просила тебя жить в этом доме! – вдруг выкрикнула Маруся. – Ты здесь чужая!
Всегда спокойная Аня вдруг швырнула мокрые ползунки обратно в машинку и крикнула:
– Достаточно! – закричала Аня. Голос её был жёсткий, холодный, совсем не похожий на её обычный ласковый тон.
От неожиданности Маруся отступила на шаг.
– Я стираю твоё бельё, готовлю тебе еду, проверяю уроки, терплю все твои выпады. И что я получаю в ответ? Чтобы ты смотрела на меня как на врага? Чтобы ты бегала к своей бабушке, которая вбивает тебе в голову, что я чудовище?
Голос Ани прерывался. Она дышала тяжело, как после бега.
– Я устала, – сказала она, и Марусе вдруг показалось, что Аня сейчас заплачет. – Я устала быть плохой. Устала терпеть. Я всё для тебя делаю! И я бы очень хотела стать для тебя мамой, правда хочу. Я ведь столько лет тебя воспитываю, а ты всё Аня и Аня. Я понимаю, что у тебя уже была мама, но я…
Аня вдруг замолчала, вытерла глаза и ушла на кухню, оставив Марусю одну.
Маруся долго стояла неподвижно. Она не понимала, что чувствует, но ей было тревожно и неприятно, будто она сделала что-то не так. А что – она не понимала.
Позже вечером Аня подошла к ней и сказала:
– Прости, что я так сорвалась. Это было неправильно.
Маруся не знала, что ответить. Ей было жаль Аню, но из-за этой жалости она злилась ещё больше и ещё больше изводила мачеху – жаловалась на неё отцу, грубила, уходила к бабушке при каждом удобном случае. И однажды вечером, за ужином, когда Маруся в очередной раз швырнула вилку на стол со словами «Я это не ем!», отец не выдержал.
– Маруся! – его голос был жестким, как наждак. – Что с тобой происходит? Аня для тебя и еду готовит, и уроки проверяет, и одежду покупает. А ты стала просто неуправляемой! Что за фокусы?
– Да она же врёт всё! – Маруся вскинула подбородок, точь-в-точь как учила бабушка. – Специально на меня наговаривает, а меня ты и слушать не хочешь! Ни меня, ни бабушку!
– Бабушку? – у папы дернулся глаз. – При чём тут бабушка?
– А при том! – вдруг закричала Маруся. – Бабушка говорит, что мачехи всегда детей не любят, а уж когда свой ребенок рождается – тем более! Бабушка хочет меня к себе забрать, она меня одна любит! А ты меня здесь держишь, как в тюрьме, с чужой тёткой!
На кухне повисла звенящая тишина. Аня сидела, опустив глаза, но по её лицу текли слёзы.
– Вот, значит, как… – произнес отец севшим голосом. – Бабушка, значит, тебя только и любит…
Он достал телефон и начал набирать номер.
– Что ты делаешь? – испугалась Маруся.
– Звоню твоей бабушке. Хочу, чтобы она немедленно приехала. И хочу, чтобы она сказала это всё при нас. А потом мы решим, Маруся, что делать с её «любовью» к тебе.
Маруся смотрела на отца и понимала, что, кажется, она сделала что-то очень, очень неправильное. Бабушка уверяла, что папа будет злиться на Аню, но он злился на бабушку. И от этого привычная картина мира, так старательно выстроенная бабушкиными руками, дала трещину.
Разговор отца с бабушкой вышел страшным. Маруся сидела в своей комнате, зажмурившись и зажав уши ладонями, но крики пробивались сквозь стены, как гвозди сквозь картон.
– Вы с ума сошли, Любовь Петровна! – гремел папин голос. – Вы ребенка настраиваете против семьи! Вы хоть понимаете, что вы делаете?
– Я делаю то, что ты не делаешь! – визжала бабушка в ответ. – Я девочку люблю! А ты променял её на эту свою Анечку! Тебе до Маруси дела нет, а мне она нужна! Я её выращу, я ей всё отдам!
– Вы её уже вырастили! – папа словно захлебнулся воздухом. – Вы ей в голову такого вбили, что она родной дом вражеской территорией считает! Всё, хватит! Больше вы Марусю не увидите. И звонить ей не будете. Я запрещаю!
Маруся услышала, как хлопнула входная дверь, и в наступившей тишине раздался тихий плач. Она не сразу поняла, что плачет не бабушка, а она сама. Слёзы текли по щекам, и в груди разрасталась чёрная, пустая тоска. Бабушку отняли. Единственного человека, который её любит, отняли.
Дни потянулись серые и безрадостные. Папа был мрачный и молчаливый. Аня ходила тихая, как тень, и старалась не попадаться Марусе на глаза лишний раз – видно, боялась новой вспышки. Лёва плакал по ночам, и Маруся, слушая его крики, чувствовала, как раздражение поднимается в ней горячей волной. Ей казалось, что весь дом живет своей жизнью, в которой ей нет места.
Она часто стояла у окна и смотрела на дорогу, по которой раньше приходила бабушка – в своем старом сером пальто, с неизменной сумкой, в которой всегда лежали гостинцы: то пряники, то яблоки, то теплые носки. Маруся часами перебирала в памяти бабушкины слова, её мягкие руки, добрую улыбку. Ей было так одиноко, что хоть волком вой.
Однажды вечером, когда папа задержался на работе, а Лёва наконец уснул, Аня тихо постучала в дверь Марусиной комнаты.
– Можно?
– Чего тебе? – Маруся лежала на кровати, отвернувшись к стене.
Аня присела на край кровати. Маруся напряглась, ожидая нотаций или очередной беседы по душам.
– Я знаю, ты скучаешь, – наконец сказала Аня. – По бабушке.
Маруся всхлипнула против воли и тут же разозлилась на себя за эту слабость.
– Тебе какое дело? – прошептала она в подушку.
– Мне есть дело, – Аня говорила осторожно, словно ступала по тонкому льду. – Ты не виновата, что так получилось. Бабушка тебя любит. По-своему, но любит. И тебе плохо без неё.
Маруся резко повернулась. В глазах её стояли слёзы, но взгляд был колючим.
– Ты зачем пришла? Папе расскажешь, что я ревела? Похвастаешься?
– Нет, – Аня покачала головой. – Я пришла сказать, что если хочешь, ты можешь к ней сходить. Повидаться.
Маруся села на кровати, не веря своим ушам.
– Папа же запретил…
– Знаю, – Аня вздохнула и нервно сцепила пальцы. – Но смотреть на то, как ты страдаешь, я больше не могу. Тебе нужна бабушка, раз ты к ней так привязана. Только… – она замялась, подбирая слова, – папе не говори, ладно? Сходи, пока папа на работе. Если он раньше вернется, я скажу, что ты погулять вышла.
Маруся недоверчиво уставилась на мачеху. Внутри боролись два голоса. Один – бабушкин: «Она притворяется! Хочет, чтобы ты попалась! Устроит ловушку!». Другой – её собственный, слабый и жалобный: «А вдруг она правда добрая?».
– Зачем тебе это? – с вызовом спросила девочка.
Аня грустно улыбнулась.
– Потому что я тоже когда-то была маленькой девочкой. И у меня была бабушка. И когда мне запрещали её видеть, я думала, что умру от тоски.
Она поднялась и направилась к двери, но на пороге обернулась:
– Иди завтра, после школы.
Маруся долго смотрела на закрытую дверь, пытаясь понять, что это было. Мачеха, которая вопреки воле мужа отпускает её к бабушке? Это не укладывалось в голове, ломало всю привычную схему.
На следующий день, дрожа от волнения и оглядываясь по сторонам, Маруся стояла у знакомой двери. Бабушка открыла сразу, будто ждала под дверью. Глаза её мгновенно наполнились слезами, и она сжала внучку в объятиях так крепко, что у той перехватило дыхание.
– Внученька моя… – причитала баба Люба, гладя её по голове. – Дождалась, дождалась… Как же ты без меня, бедная моя? Совсем исхудала, кожа да кости! Заморили тебя!
Маруся прижималась к бабушке, вдыхая знакомый запах лекарств и корицы, и счастье затопило её целиком. За столом, уставленным пирогами и конфетами, бабушка слушала её, подперев щеку рукой.
– Значит, мачеха отпустила? Интересно, интересно…
– Ну да, – Маруся с набитым ртом неопределенно пожала плечами. – Сказала, что понимает, как я скучаю.
Бабушка фыркнула и откинулась на стуле.
– Ой, не смеши меня! Понимает она… Знаю я таких понимающих! Это она не просто так, дурочка. Это она хитрость свою показывает. Папаше твоему ведь она не скажет, что ты у меня была?
– Нет, – Маруся нахмурилась. – Она обещала, что скажет, будто я гуляла.
– Ну вот! – бабушка торжествующе подняла палец. – А зачем это ей? А затем, что теперь ты у неё на крючке! Она тебе «добро» сделала, а значит, ты теперь ей обязана. Поняла? Это всё для того, чтобы ты потом перед ней на цыпочках ходила: «Анечка, спасибо, Анечка, можно мне к бабушке?». А она тебя и будет контролировать. И отцу в нужный момент всё выложит – мол, смотри, как твоя дочь твой запрет нарушает, я её покрывала, а она вон какая неблагодарная. И ты же виновата останешься!
Маруся замерла с ложкой варенья в руке. В груди снова зашевелилась смутная тревога.
– Думаешь, она нарочно?
– А ты как думаешь? – бабушка всплеснула руками. – Дурная ты, Маруська! Люди просто так ничего не делают, запомни! Особенно мачехи! Они все расчетливые! Ей просто надо было, чтобы ты перед ней в долгу была. Может, она тебя теперь попросит чего-нибудь эдакого – отцу наврать, или за братцем её приглядывать, или еще что. И ты не сможешь отказать, потому что она тебе «разрешила»!
Маруся почувствовала, как тёплое счастье, ещё минуту назад наполнявшее её, сменилось липким холодком. Неужели бабушка права? Неужели Аня опять притворялась?
– Смотри, Маруся, не позволяй ей собой крутить, – вздохнула бабушка. – Такой, как она, палец в рот не клади – по локоть откусит. Хитрая она, ох хитрая…
Маруся возвращалась домой в смятении. В ушах звенели бабушкины предостережения, а перед глазами стояло лицо Ани – усталое, бледное, с грустной улыбкой. И чем больше Маруся сравнивала эти два лица, тем сильнее в ней росла ненависть. Но странно – эта ненависть теперь была направлена не только на Аню, но и на саму себя. За то, что поверила. За то, что чуть было не попалась.
***
В тот день солнце светило по-весеннему ярко, и Аня предложила Марусе прогуляться до парка – развеяться, подышать. Лёва, укутанный в синий комбинезон, мирно сопел в коляске, а Маруся шла чуть поодаль, сунув руки в карманы и глядя под ноги.
– Смотри, какие лужи огромные, – Аня попыталась заговорить. – Прямо реки.
– Ага, – буркнула Маруся, не поднимая глаз.
У перекрестка Аня остановилась, нажала кнопку светофора и взялась за ручку коляски.
– Подождем зеленый, – сказала она, глядя на дорогу.
Маруся ковырнула носком сапога рыхлый снег. Ей хотелось домой. Или к бабушке. Куда угодно, только не стоять рядом с этой женщиной, которая притворяется доброй, но наверняка что-то замышляет.
– Маруся, не стой близко к дороге, – попросила Аня, чуть тронув её за рукав.
И это прикосновение словно включило в девочке какой-то внутренний рубильник. Она резко дернула плечом, отстраняясь.
– Отстань! – выкрикнула она. – Что ты ко мне всё время лезешь? Я не маленькая!
– Тише, Маруся, здесь машины…
– Я сама знаю, где машины! – Маруся вдруг сорвалась с места и побежала вперед, не глядя на светофор. Внутри кипела обида, злость, протест – на всё, на всех. Она слышала бабушкин голос, твердивший, что мачеха притворяется, что нельзя ей верить, и этот голос толкал её вперед, прочь.
Она не услышала визга тормозов. Краем глаза увидела только стремительно надвигающуюся черную тень и вдруг почувствовала сильный рывок назад. Кто-то с силой отбросил её в сторону, и она упала на мокрый снег, ободрав ладони. Раздался глухой удар и звон разбитого стекла.
– Аня… – выдохнула Маруся, поднимая голову.
Мачеха лежала на асфальте, раскинув руки. Люди бежали со всех сторон, кто-то кричал «Скорую!», кто-то наклонялся над Аней.
Маруся поползла к ней, не чувствуя ни рук, ни ног. Аня была бледная, как снег. Из разбитого затылка текла тёмная струйка.
– Аня, Аня, не умирай! – закричала Маруся, хватая её за холодные пальцы. – Прости меня! Я не хотела! Анечка, пожалуйста, открой глаза!
Аня чуть шевельнула губами, но не произнесла ни звука. Глаза её были закрыты. Маруся ревела, прижимая к себе её руку, и не замечала ни суеты вокруг, ни воя сирен, ни того, как кто-то поднял и уносит Лёву.
Дальше всё было как в тумане. Больница. Длинный белый коридор. Папа, мечущийся от стены к стене. Врачи, говорящие непонятные слова: «сотрясение», «ушиб», «наблюдение».
Маруся сидела на холодной кушетке в приемном покое, завернутая в чью-то куртку. Папа обнимал её, но она почти не чувствовала его рук. Внутри была пустота. И только одна мысль стучала в висках: «Это из-за меня. Если бы я послушалась… Если бы я не побежала…»
– Маруся, пойдём, – сказал отец, положив руку на её плечо. – Аня хочет тебя видеть.
Маруся покачала головой.
– Я не могу. Папа, я не могу на неё смотреть.
– Аня не винит тебя, идём.
Когда врач впустил их в палату, Маруся боялась поднять глаза. Аня лежала с перевязанной головой, глаза закрыты, на руке капельница.
– Маруся здесь, – тихо сказал Витя.
Аня медленно открыла глаза.
– Маруся…
Но Маруся не смогла. Она повернулась и выбежала из палаты. В коридоре она села на стул и отчаянно заплакала, не в силах справиться с чувством вины. Отец вышел следом и попытался ее утешить, но Маруся никак не могла успокоиться. И тогда он позвонил бабе Любе.
Та примчалась в больницу через час и сразу бросилась не к Марусе, а в палату. От удивления Маруся последовала за ней.
– Анечка… – прохрипела баба Люба и вдруг, к ужасу Маруси, стоявшей в дверях, грузно опустилась на колени возле кровати. – Прости меня… Прости, если сможешь…
Аня слабо повернула голову и попыталась приподняться.
– Что вы, что вы, Любовь Петровна, встаньте! – она потянулась к ней. – Зачем же на колени… Не надо…
– Надо, – бабушка плакала, давясь словами. – Я думала, что ты плохая, что ты притворяешься… А ты собой пожертвовала… Я поняла, всё поняла… Прости меня, дуру старую…
Аня слабо улыбнулась, и в глазах её блеснули слёзы.
– Не за что прощать, – тихо сказала она. – Правда. У меня и мысли не было… Маруся же мне… Она мне как дочь. Я за неё кого угодно…
Она не договорила, потому что на всю палату раздался сдавленный крик. Маруся, не в силах больше сдерживаться, бросилась к кровати.
– Мама! – закричала она. – Мамочка!
Аня вздрогнула, как от удара. Никто, ни она, ни папа, ни бабушка, не ожидал этого слова.
– Маруся… – прошептала Аня, и слёзы хлынули из её глаз.
– Ты не притворялась! – рыдала Маруся, прижимаясь к ней. – Я знаю, не притворялась! Мамочка, пожалуйста, поправляйся быстрее! Я больше никогда никуда не побегу! Я буду слушаться! Я буду Лёве помогать! Только живи!
Аня обняла её одной рукой, вторую руку она протянула к бабушке, которая всё еще стояла на коленях, опустив седую голову.
– Любовь Петровна, встаньте, – попросила Аня. – Вы же всё это не со зла, а от любви. Просто любовь у вас такая… Но теперь всё будет по-другому. Правда, Маруся?
Маруся, не отпуская Анину руку, кивнула. А бабушка, всхлипывая, поднялась с колен и опустилась на стул рядом. Папа стоял у кровати, смущенный и растерянный, неловко ему было в этом женском царстве слёз, но и он радовался внезапному примирению. В какой-то момент ему даже показалось, что это Галя всё устроила – она была мастерицей на такие дела, и ему очень её не хватало. А еще он подумал, что Любовь Петровна вовсе не чудовище – ей тоже не хватает Гали. Может, даже больше, чем всем остальным вместе взятым…
