Савельич шел к небольшому сельскому магазину неторопливо, но с каждым шагом хмурился все сильнее. У самого входа, как назло, снова собралась привычная компания местных любительниц чужих бед и семейных тайн. Стояли, будто дел у них дома вовсе не водилось, и с видимым удовольствием перебирали чужие жизни, как старые тряпки в сундуке.
Савелий терпеть не мог таких разговоров. От их приглушенного шепота, от быстрых взглядов исподлобья у него всякий раз внутри что-то сводило от раздражения. Хорошо еще, что в последние годы он почти перестал с ними сталкиваться. Когда ему предложили перебраться в сторожевой домик у леса и следить за порядком в угодьях, он согласился сразу, даже не сделав вида, что раздумывает. Одинокому человеку, которому нечего терять, выбирать особенно не приходится.
Именно это одиночество и не давало покоя местным языкам. Мужчина видный, крепкий, свободный, живи да радуйся, а он взял и ушел подальше от людей, будто добровольно похоронил себя среди деревьев. Но так было не всегда. Когда-то Савелия никто Савельичем не называл. В молодости он был просто Сава — парень на тракторе, первый работник и один из самых завидных женихов в окрестных местах.
У Савы тогда была любимая девушка — Марина. Он влюбился в нее еще в школьные годы, долго молчал, а на выпускном вечере набрался смелости и признался. Марина ответила ему тем же, и с того дня он словно ходил не по земле, а по воздуху. Перед его уходом на службу она обещала дождаться его. И сдержала слово, как человек, для которого верность была не красивым словом, а частью души.
Вернувшись домой, Сава летел к ней, не чувствуя под собой ног. Казалось, вся дорога сама несет его туда, где ждет самое главное в жизни. Они быстро оформили брак, собрали шумное застолье для родни и соседей, а потом начали обживаться в своем доме. Но спустя восемь месяцев после свадьбы у Марины внезапно начались роды.
Ребенок родился слабым, маленьким, почти невесомым. Врачи успокоили молодых родителей: мальчик хрупкий, но жить будет. И именно тогда в душе Савы впервые шевельнулась темная, липкая мысль, от которой ему самому стало мерзко. Он гнал ее прочь, сердился на себя, убеждал, что не имеет права даже думать о таком.
Он верил Марине. Верил в ее глаза, в ее письма, в годы ожидания, в то, как она встречала его у калитки. Ему казалось невозможным, чтобы она могла предать. Но в небольших местах сплетня иногда добирается до человека быстрее, чем правда. Очень скоро нашлись те, кто с готовностью решил «открыть ему глаза» на то, как якобы жила его жена, пока он был далеко…
Сава оказался слишком доверчивым и слишком раненым, чтобы сразу отмахнуться. Его сердце уже было отравлено сомнением, а чужие слова только подлили в этот яд крепости. Тем более говорил не случайный прохожий и не одна из тех баб, что любили судачить у магазина.
Страшную ложь принес ему лучший приятель — тот, кому Сава доверял почти как родному брату. Это случилось вечером, после работы у старой бани.
Сава собирался чинить крышу, и Федор сам вызвался помочь. Они провозились долго, устали, но дело довели до конца. После этого решили посидеть немного, отдохнуть, выпить по рюмке за сделанную работу.
Марина с новорожденным сыном уже несколько дней была дома. Правда, к Федору она всегда относилась настороженно, даже холодно, и Сава это замечал. Чтобы не раздражать жену, он не стал звать приятеля в дом. Взял по-тихому бутылку, достал простую закуску и повел Федора в просторный предбанник.
Там было тепло, сухо и достаточно удобно, чтобы задержаться. Мужчины уселись, налили по первой. Потом почти сразу — по второй. И именно тогда Федор словно невзначай задал вопрос, от которого у Савы внутри что-то дрогнуло.
Он спросил, каково это — вдруг стать отцом. Сава улыбнулся, сам не скрывая растерянного счастья. Признался, что еще не привык к этой мысли: малыш такой крошечный, такой беззащитный, что страшно даже брать его на руки. Казалось, одно неловкое движение — и можно причинить вред…
Федор выслушал его и криво усмехнулся. В этой усмешке было что-то колкое, неприятное. Он заметил, что все младенцы кажутся ангелами, когда лежат в пеленках. И неважно, свои они или принесенные в дом чужой бедой.
Сава сразу напрягся. Лицо его будто окаменело, но он ничего не сказал. Только молча снова плеснул в стаканы.
После новой рюмки Федор стал еще смелее. Он язвительно спросил, собирается ли Сава давать мальчику свою фамилию. Тут терпение хозяина лопнуло. Он вскочил так резко, что лавка скрипнула, и схватил приятеля за ворот.
Сава потребовал говорить прямо, без намеков и дешевых издевок. Он велел Федору прекратить шипеть, как старая торговка на базаре, и выложить все, что тот якобы знает. Федор с трудом вырвался из его рук, обиженно засопел, но отступать уже не собирался.
Он начал рассказывать грязно, с удовольствием, будто давно ждал этого момента. Говорил, что Марина, пока жених был далеко, веселилась в компаниях, приходила домой чуть ли не на рассвете, и каждый раз выглядела то ли пьяной, то ли слишком счастливой. Уверял, что об этом шептались все вокруг, просто Саве никто не решался сказать в лицо.
Бросив эти слова, Федор осторожно отступил ближе к двери. Видно было, что он боится Савиной ярости, но остановиться уже не может. На прощание он добавил, что только последний дурень станет растить чужого ребенка и еще гордиться этим.
Саву словно ослепило. Он ударил кулаком по деревянному столу так, что стаканы подпрыгнули. Захлебываясь злостью, потребовал назвать имена тех, с кем Марина якобы водилась. Но Федора уже не было. Он выскользнул за дверь и почти сразу растворился в сгущающихся сумерках…
От бессилия, ярости и страха Сава залпом выпил полный стакан. В дом идти не хотелось. Там была Марина, колыбель, детское дыхание — и всё это теперь казалось ему не счастьем, а издевкой.
В этот дом они переехали сразу после свадьбы. Жилье досталось Саве от родителей, которых уже не было в живых. Они не успели увидеть внука: погибли задолго до рождения мальчика, оставив сыну дом, землю и тяжелую пустоту в сердце.
Марина тоже не знала настоящей семьи. Рано оставшись сиротой, она росла у строгой родственницы в соседнем поселке. Для нее собственный дом, муж, ребенок и теплый угол были не просто бытом — это была мечта, которой она боялась надышаться.
А Сава в ту ночь пил до самого утра, будто пытался утопить в спиртном боль, сомнение и остатки рассудка. Когда рассвело и по дороге потянулись первые люди с хозяйскими заботами, он кое-как поднялся. Шатаясь, пошел в сарай, где в старом сундуке лежало охотничье ружье.
Именно таким — пьяным, бледным, с оружием в руках — его увидела тетка Агафья, возвращавшаяся со двора. Она славилась тем, что ни одна новость не задерживалась у нее на языке дольше нескольких минут. Вскоре из-за занавесок и приоткрытых калиток начали выглядывать другие соседи.
Сава ворвался в комнату и ткнул холодным стволом в бок спящей жены. Рявкнул, чтобы она вставала. Марина проснулась сразу. В глазах ее не было паники, только мгновенное понимание беды. Она поднялась и первым делом заслонила собой колыбель.
Она тихо попросила мужа лечь, отоспаться, прийти в себя. Он едва держался на ногах, от него несло перегаром, голос был хриплый и злой. Но вместо ответа Сава только усмехнулся. Эта усмешка была чужой, страшной. Он приказал ей собрать вещи и убираться из дома вместе со своим ребенком.
Марина вскинула брови от возмущения. Она переспросила, неужели он так называет собственного сына. Эти слова только сильнее распалили Саву. Он закричал, что мальчик ему не сын, что нашлись добрые люди, которые вовремя рассказали правду…
