Знаете, за 20 лет работы в полиции я видел многое. Трупы, расчленёнку, сгоревшие тела. Но то, что я увидел в ту ночь в квартире номер 47, заставило меня усомниться во всём, чему меня учили.
Девушка 25 лет спокойно курила, сидя на табурете. Вокруг неё на полу лежали три мужчины, связанные проводами и скотчем. Их лица были избиты до неузнаваемости, на стенах кровь.
А она улыбнулась мне и спросила: «Хотите чай?». Я тогда не знал, что эта хрупкая девушка в цветастом халате совершила то, на что не решился бы даже опытный преступник. И самое страшное — она ждала четвёртого.
Телефон зазвонил в 3 часа ночи. Я помню точно, потому что посмотрел на часы, прежде чем снять трубку. Жена перевернулась на другой бок и пробормотала что-то недовольное.
В полиции работаешь, привыкая к ночным звонкам. Дежурный был краток: «Улица Строителей, дом 12, квартира 47. Соседка вызвала».
Кричат, грохочут, может, убийство. Я оделся за три минуты. Это был март того года: снег уже почти сошёл, но ночами ещё подмораживало.
Служебная машина завелась с третьего раза. Мотор чихнул и заработал. Улицы пустые, фонари отбрасывают желтоватый свет на мокрый асфальт.
Еду и думаю, что опять пьяные, опять семейная разборка. Надоело до чёртиков. Но что-то в голосе дежурного меня насторожило.
Он говорил тише обычного, будто боялся, что его услышат. Или, может, я просто устал, не спал нормально недели две. Патрульному в нашем районе покоя нет.
То драка в общежитии, то кража на заводе, то бутлегеров накрыть надо. Дом 12 по улице Строителей — обычная панельная пятиэтажка. Таких в городе сотни.
Под подъездом валяются пустые бутылки, пахнет мочой и кошачьим дерьмом. Поднимаюсь на четвёртый этаж. Слышу, за одной из дверей кто-то тихо плачет.
Оказалось, соседка уже ждёт меня на площадке. Мария Петровна, 70 лет, в застиранном байковом халате и бигуди. Руки трясутся, лицо серое от страха.
Говорит шёпотом: «Офицер, я не знаю, что там происходит, но это что-то ужасное. Часа два назад начались крики, мужские голоса, несколько человек. Потом грохот, будто мебель ломают, потом тишина».
А минут двадцать назад снова закричали. Но как-то не так: не от злости, а от боли, от ужаса. Я подхожу к двери 47-й квартиры.
Дверь обычная, деревянная, коричневая краска облупилась. Прикладываю ухо — тишина абсолютная. Стучу: «Граждане, откройте, полиция!».
Никакого ответа. Стучу сильнее. Мария Петровна за моей спиной всхлипывает.
«Там же девочка живёт, Леночка, тихая такая, скромная. С каким-то парнем съехалась полгода назад. Вначале всё хорошо было, а потом к нему друзья стали приходить выпивать».
Шумные такие, невоспитанные. Я достаю удостоверение, стучу рукояткой служебного пистолета по двери. «Открывайте немедленно!».
Слышу за дверью шорох, потом шаги. Медленные, неторопливые. Женский голос говорит: «Подождите минутку».
Спокойный голос. Слишком спокойный для трёх часов ночи и жалоб на крики. Дверь открывается.
И я впервые вижу её, Лену. Она стояла в дверном проёме и смотрела на меня. Худенькая, волосы тёмные, растрёпанные, падают на плечи.
Лицо бледное, но красивое. Глаза серые, совершенно пустые. На ней цветастый халат, под ним ночная рубашка.
На руках кровь, засохшая, тёмная. Она посмотрела на свои ладони, словно только сейчас заметила кровь, и усмехнулась. «Входите, офицер. Я вас ждала».
Ждала. Я толкаю дверь шире. Рука сама тянется к кобуре. Инстинкт.
В коридоре темно, только из комнаты пробивается свет. Запах. Я никогда его не забуду.
Кровь, пот, что-то едкое, похожее на ацетон или спирт. И сигаретный дым. Много дыма.
«Что здесь произошло?»
— спрашиваю я. Я делаю шаг внутрь. Лена отступает, показывает рукой на комнату: «Там. Всё там».
Голос ровный, будто говорит о погоде. За моей спиной Мария Петровна пытается заглянуть внутрь. Я разворачиваюсь: «Гражданочка, идите к себе, сейчас не до того».
Она кивает и торопливо скрывается за своей дверью. Слышу, как щёлкает замок, дважды. Захожу в комнату и замираю.
Посреди комнаты на полу лежат три мужчины. Все трое связаны. Руки за спиной, ноги стянуты вместе.
Провода толстые, медные. Сверху несколько слоев скотча, широкого, серого. Лица избиты.
У одного разбит нос, кровь засохла на подбородке и груди. У второго вся левая сторона лица в синяках, глаз заплыл. Третий без сознания, голова запрокинута, изо рта течет слюна.
Мебель перевернута, стол на боку, стулья сломаны. Осколки посуды хрустят под ногами. На обоях, над диваном, бурые пятна — то ли кровь, то ли еще что.
Окно распахнуто, занавеска раздувается от ночного ветра. Холодно. В углу на табурете сидит Лена.
Курит. Держит сигарету по-мужски, между большим и указательным пальцем. «Они живы?» — я подхожу ближе, проверяю пульс у ближайшего.
Живой, дышит. У второго тоже. Третий без сознания, но дышит, хрипло, с присвистом.
Лена кивает. «Живы. Пока живы».
Стряхивает пепел прямо на пол. «Я же говорила, я вас ждала. Вызывайте скорую и еще людей».
Тут четверо должно быть, но один не пришел. Может, еще придет. Четверо? Я оглядываюсь, пытаясь сообразить.
«Что вы сделали? Кто эти люди?». Она затягивается, выдыхает дым. «Твари. Это твари, офицер».
«А я просто устала терпеть». Один из мужчин начинает приходить в себя. Стонет, пытается пошевелиться, но путы держат крепко.
Открывает глаза, видит меня, начинает мычать сквозь замотанный скотчем рот. Глаза безумные, в них ужас, чистый животный ужас. Лена смотрит на него, и я вижу, как меняется ее лицо.
Секунду назад оно было пустым, безразличным. А сейчас – ненависть. Такая концентрированная ненависть, что мне становится не по себе.
Она наклоняется к нему. «Молчи. Просто молчи, Серёга. Твоя очередь еще будет».
Я хватаю рацию, вызываю подкрепление. Нужна скорая, нужен наряд, нужен детектив. Срочно.
Дежурный спрашивает, что случилось. Я не знаю, что ответить. Говорю: «Три пострадавших, избиение, задержание. Жду указаний».
Лена тушит сигарету, а с подоконника достает из пачки следующую. Руки не дрожат. Совсем не дрожат.
Пока ждем подкрепление, я пытаюсь взять ситуацию под контроль. «Лена, садитесь вот сюда, не двигайтесь». Она послушно пересаживается на диван.
Закуривает третью сигарету. Смотрит в окно. Достаю блокнот, ручку.
Руки дрожат. Надо признаться, за все годы службы я не видел ничего подобного. Мужчины на полу.
Начинаю осмотр более внимательно. Первый – лет тридцати, крепкого телосложения. Спортивная куртка, джинсы, импортные кроссовки.
На руках татуировки. Звезды на плечах видно сквозь разорванную рубашку — уголовник. Второй помоложе, двадцать пять примерно.
Худой, веснущатый. Одет проще:
тренировочный костюм, растянутый свитер. Третий, без сознания, самый крупный.
Под два метра ростом, килограммов сто двадцать весом. Кожаная куртка, массивная цепь на шее. На полу валяются пустые бутылки.
Крепкий алкоголь, дешевое вино, окурки везде. На столе, на полу, в блюдцах. Пепельница перевернута.
Рядом с ней – шприц. Я поднимаю его аккуратно за край. Использованный.
Лена следит за мной взглядом. «Находите улики, господин инспектор?» – усмехается. «Можете не трудиться, я все расскажу сама».
«Только им сначала помощь окажите. А то умрут еще, не дай бог. Мне их живыми надо».
«Живыми. Почему?». Я подхожу к ней, сажусь рядом на диван, пружины скрипят.
«Почему живыми?». Она смотрит мне в глаза. «Чтобы они успели все осознать. Понимаете? Все. До конца».
В этот момент в подъезде слышны шаги и голоса. Это прибыло подкрепление: двое патрульных, следователь Семенович и медсестра со скорой помощи. Они врываются в квартиру, видят картину и застывают.
Семенович свистит. «Вот это да! Вот это картина!». Медсестра, девчонка молодая, бледнеет.
Начинает доставать бинты, вату, что-то бормочет про давление и пульс. Наклоняется к первому мужчине, тому, что по имени Серёга. Он начинает дергаться, мычать громче.
Медсестра пытается размотать скотч со рта, но он намотан в несколько слоев, плотно. Лена встает. «Дайте ножницы, я разрежу».
Протягивает руку. Семенович смотрит на меня вопросительно, я киваю. Она берет ножницы, подходит к Серёге, наклоняется совсем близко к его лицу, режет скотч медленно, аккуратно.
Лезвие проходит в миллиметре от его кожи. Серёга замирает, боится дышать. Скотч разрезан.
Лена отдирает его одним резким движением. Серёга вскрикивает от боли. Вместе со скотчем оторвалась кожа вокруг рта.
Лена возвращается на диван, садится, закуривает. Четвертую сигарету. Медсестра обрабатывает раны, измеряет давление.
Переломов вроде нет. Сотрясение мозга точно есть, у крупного, третьего. Нужна госпитализация.
Семенович отводит меня в сторону. «Что тут произошло?». Я пожимаю плечами: «Пока не знаю. Но это она».
Она их всех троих. «Одна?» — Семенович недоверчиво смотрит на Лену, на хрупкую девушку в цветастом халате. «Одна? Их трое, здоровых мужиков. Одна?».
Лена слышит наш разговор. Поворачивается. «Не одна. У меня было преимущество, они мне доверяли».
Засмеялась. Коротко, зло. «Дураки доверяли».
Серёга, тот что с развязанным ртом, пытается что-то сказать. Хрипит. «Сука ты. Тварь».
«Ты нас убить хотела. Убить!». Голос срывается на визг.
«Вызывайте полицию. Я на нее заявление напишу. Она нас… Она нас…».
«Замолчи, Серёга». Голос Лены становится ледяным. «Или лучше я снова рот заклею».
«Думаешь, полиция тебе поверит? Ты, уголовник с двумя ходками, против меня, девушки без судимостей?». Семенович подходит к ней: «Гражданочка, вам придется проехать с нами в участок».
Для дачи показаний. Лена кивает. «Конечно, я готова. Только чаю попью сначала. Холодно же».
Встает, идет на кухню. Мы переглядываемся с Семеновичем. Он качает головой.
Через минуту Лена возвращается с кружкой горячего чая. Дует на него, отпивает маленькими глотками. Медсестра заканчивает осмотр.
«Этого, третьего, срочно в больницу. Остальные могут подождать, но лучше тоже госпитализировать. У обоих признаки отравления».
«Отравление?»
— Лена усмехается. «Снотворное. Сильнодействующее успокоительное. Двадцать таблеток на бутылку алкоголя. Рецепт простой».
Семенович достает диктофон. Включает. «Сейчас 17 минут четвертого, девятнадцатое марта. Опрос свидетеля… эээ… задержанной». Смотрит на меня вопросительно.
«Подозреваемой», — подсказываю я. «Опрос подозреваемой. Представьтесь, пожалуйста».
Лена допивает чай, ставит кружку на подоконник. «Елена Владимировна Комарова, двадцать пять лет. Прописана здесь, в этой квартире».
«Работаю токарем на городском заводе». «Объясните, что здесь произошло?». Лена закуривает пятую сигарету.
Смотрит на дым, поднимающийся к потолку. Начинает говорить. Спокойно, размеренно, будто пересказывает содержание фильма.
«Они пришли вчера вечером, часов в восемь. Серёга, Колян и Михалыч. Это друзья моего, моего Вити, Виктора».
«Мы с ним вместе живем, полгода уже. Витя должен был прийти с ними, но задержался на работе. Позвонил, сказал, чтобы я их впустила, они подождут его здесь».
«Я впустила. Они принесли выпивку, три бутылки. Сели за стол, я накрыла: огурцы соленые, картошка, сало».
«Они начали пить. Предлагали мне, я отказалась. Сказала, что болею».
«Они посмеялись. Серёга сказал: «Не болей, Ленка, нам здоровая баба нужна». Остальные засмеялись».
«Я ушла на кухню, мыла посуду. Слышала, как они разговаривают про меня. Про то, что Витька молодец, снял себе такую, что я тихая, послушная, что можно со мной что угодно делать, все стерпит».
«Колян сказал: «Помнишь, на прошлой неделе, когда Витька уехал к матери?». Михалыч ответил: «Помню, забавно было»».
Лена затягивается, выдыхает. «Я стояла на кухне и понимала: сегодня. Все должно случиться сегодня, потому что завтра я просто не выдержу».
«Еще один день, и я сама себя убью». Семенович смотрит на нее внимательно. «Что вы имеете в виду?».
Она качает головой. «Потом. Я все по порядку расскажу. Сначала про эту ночь».
«Ладно, продолжайте». «Я вернулась в комнату. Принесла им еще закуски, села в углу».
«Они выпили первую бутылку. Начали вторую. Стали громче, развязнее».
«Серёга подозвал меня: «Иди сюда, Ленок! Чего скучаешь?». Я подошла».
«Он схватил меня за руку, посадил к себе на колени. Я не сопротивлялась. Знала, что так надо».
«Они выпили еще. Колян начал засыпать первым, голова на стол упала. Потом Михалыч стал мямлить что-то невнятное».
«Серёга держался дольше всех. Но и он через полчаса начал клевать носом. Тогда я встала».
«Пошла в спальню. Достала из шкафа провода и скотч. Приготовила их еще неделю назад».
«Вы специально подмешали снотворное?»
— Семенович наклоняется вперед. «Да, успокоительное. Накопила за два месяца».
«Врач прописывал, когда у меня нервный срыв был. Я не пила таблетки, копила. Растолкла в порошок».
«Высыпала во вторую бутылку, пока они первую пили. Алкоголь горький, они не заметили». «И что было дальше?».
«Дальше я начала их связывать. Первым Коляна. Он совсем вырубился, даже не шевелился».
«Руки за спину, провода намотала. Сверху скотчем. Ноги тоже, рот заклеила и положила на пол».
«Потом Михалыча. Он пытался проснуться, бормотал что-то. Но сил не было, тоже связала».
«Серёга начал понимать, что что-то не так, когда я к нему подошла. Попытался встать, но ноги не слушались. Я толкнула его».
«Он упал. Я села ему на спину и связала руки. Он кричал, а я заклеила ему рот».
Лена умолкает. Смотрит на Серёгу. Тот лежит на полу, слушает, глаза полные слез.
«Они проснулись часа через три. Один за другим. Сначала Колян начал дергаться, пытаться освободиться».
«Бесполезно. Я сидела рядом, курила. Ждала, когда все трое очнутся».
«Когда все очнулись, я сказала им: «Сейчас вы узнаете, каково это. Каково, когда ты беспомощен»».
«»Когда не можешь сопротивляться. Когда над тобой издеваются»». «Что вы с ними делали?» — голос Семеновича тихий, напряженный.
Лена молчит. Потом говорит. «Что они делали со мной?».
Скорая увозит Михалыча. Того, что без сознания. Серёгу и Коляна мы берем с собой в участок.
Развязывать их полностью не стали. Руки оставили связанными, только ноги освободили, чтобы могли идти. Конвоируем их к машинам.
Серёга хромает. Колян держится за живот. Соседи высыпали на лестничные площадки, шушукаются, показывают пальцами.
Мария Петровна смотрит из своей двери, крестится. Лену веду я. Она идет спокойно, смотрит прямо перед собой.
На улице светает. Небо серое, мокрое. Обещали дождь.
Усаживаю ее на заднее сиденье машины. Семенович садится рядом. Я за руль.
Серёгу и Коляна грузят в другую машину, с патрульными. По дороге Лена молчит, смотрит в окно. Мимо проплывают спящие дома, пустые улицы, закрытые магазины.
На автобусной остановке мерзнет бабка с сумкой. На углу дворник метет тротуар. Обычное утро обычного города.
Приезжаем в участок. Старое кирпичное здание, два этажа, облупившаяся штукатурка. Веду Лену к дежурному.
Там уже сидит начальник, майор Кротов. Грузный мужик с красным лицом и залысинами. Смотрит на Лену, на меня, поджимает губы.
«Это она? Эта девчонка троих мужиков скрутила?». «Так точно, господин майор, она призналась. Снотворное подмешала, потом связала».
Кротов качает головой. «Заведите в кабинет номер три, будем оформлять. И тех двоих в разные комнаты, отдельно допрашивать будем».
Веду Лену в кабинет номер три. Маленькая комната, стол, три стула, лампа под зеленым абажуром. На стенах облупившаяся краска, в углу ржавая батарея, окно зарешечено.
Лена садится на стул, кладет руки на стол, смотрит на меня. «Можно сигарету?». Я достаю свою пачку крепких сигарет, протягиваю ей.
Она берет, я даю прикурить. Она затягивается глубоко, благодарно. «Спасибо. Давно хотела нормально покурить, без спешки».
Семенович приносит протокол, кладет на стол. Ручка, чернильница. «Лена, придется все сначала, подробно. Все показания запишем, понятых вызовем, официально».
Она кивает. «Понятно, я готова». Начинаем.
Семенович задает вопросы, я записываю. Лена рассказывает медленно, тщательно подбирая слова. Иногда останавливается, закуривает новую сигарету, потом продолжает.
Фамилия, имя, отчество, год рождения, место работы. Образование — базовая школа, судимостей не было, прописка, паспортные данные.
«Теперь расскажите, как вы познакомились с Виктором, с тем самым Витей?». Лена откидывается на спинку стула, смотрит в потолок. «На заводе, год назад. Он работал в соседнем цехе, слесарем».
«Симпатичный был, веселый. Ухаживать начал, цветы дарил, в кино водил. Я думала, что это любовь».
Смеется горько. «Дура я была, наивная дура. Через три месяца он предложил съехаться».
«Сказал, что у него квартира, однокомнатная, купленная. Родители помогли купить. Я согласилась».
«Что мне терять было?
